Главная / Культура / Александр Филиппенко сравнил две экранизации Булгакова

Александр Филиппенко сравнил две экранизации Булгакова

«Мы никогда не называли Лешу козлом»

— Ой, ну это определяется художественной комиссией, худсоветом Москонцерта в старые времена. В 70-е годы, когда я был актером Театра на Таганке, в ЦДРИ проходил худсовет детского отдела Москонцерта. Тогда мастерам слова нужно было работать по Закушняку: у театральных актеров был Станиславский, а у мастеров слова был Закушняк. Главный посыл, установка была, что чтец не переживает «здесь и сейчас» по Станиславскому, то есть он когда-то это пережил, а теперь силой слова вызывает в зрителе эти ощущения, сам же он должен оставаться нейтральным.

В то время я сдавал программу, которую придумал Розовский, читал стихи Есенина «Путь поэта» и рассказ Горького «Рождение человека» — замечательный рассказ, где главный герой помогает женщине рожать.

Это ранний Горький еще, символический. С успехом я его уже читал в Литературном музее, но вот здесь на худсовете вдруг встал член жюри и сказал: «Вы знаете, должен сделать замечание: все-таки это не по нашим правилам. Когда вот этот актер с Таганки стал здесь перед нами рожать, это не по Закушняку». Рядом сидели две стенографистки, которые писали протокол. Они поднимают голову: «А нам понравилось!» Тогда, в 1975-м, у меня программу не приняли.

Там же, я помню, Калягин читал Рабле, но и его зарубили. Но вот шли годы, все поменялось, и сейчас я уже читаю по Станиславскому и Довлатова, и Гоголя, и Зощенко, хотя уже по нынешним временам вместо Станиславского выходит такой Кастеллуччи.

— В начале 80-х у нас была программа «С музыкой вокруг смеха». Успех был колоссальный. Там были все участники передачи «Вокруг смеха»: и Карцев с Ильченко, и Жванецкий, и Клара Новикова, и Ефим Шифрин, Александр Иванов вел, конечно. Когда уже на втором часу всей программы я читал Гоголя и три тысячи народу на одну секунду прерывали дыхание, замолкали… Вот это великая пауза.

Я ощущал такое удовольствие, что, как правило, после таких концертов отказывался от такси и шел пешком домой. Пройтись надо было, потому что это такой сильный эмоциональный энергетический удар. Но в остальном я продумывал, какая будет реакция. На некоторых митингах выступал, там читал Кирсанова, Довлатова, «Жить не по лжи» Солженицына, но я знал, куда иду.

— Это совершенно удивительный случай. В Доме литераторов готовился отчетный вечер Арбузовской студии молодых 40-летних драматургов, а мы сидели на кухне у Розовского и Славкин сказал: «Ну неужели будут тривиально читать?» И вдруг возникла идея сделать монолог по мотивам пьесы. Я объединил разные куски, туда вставил какие-то свои песни, воспоминания из своего «бродвейского» прошлого.

— Обязательно, это надо было быть стилягой! Мы с Лешей Козловым познакомились еще в кафе «Молодежное», где проходили его концерты. И Козлов мне сказал, что быть стилягой в 60-м году не так страшно, как в 56-м, когда у него были все неприятности. Меня только обманывали, продавая пластинки на ребрах. Конечно, когда ты в подворотне покупал пластинку, а потом домой приходил, а там уже ш-ш-ш-ш или нецензурные выражения, это обидно.

— А мне всегда потом джазмены, мои старшие товарищи, говорили: «Ты что, мы никогда Лешу не называли козлом». Леша долгое время молчал, а потом именно так свою книжку назвал «Козел на саксе едет в Америку». Во как может случай повернуться!

— Нет, не видел, дай Бог ему здоровья. Но главное, что его клуб очень престижный, это так важно.

— Но все-таки я еще играл и командира подводной лодки, и пожилого героя-любовника. Ну да, Кощей, а текст-то был Эдуарда Успенского, писателя-сатирика, с которым мы были знакомы.

В «Мастере и Маргарите» я сыграл дважды: у Бортко — Азазелло, у Кары — Коровьева. А самое потрясающее, что предложение от Бортко я получил на Патриарших прудах совершенно случайно. Я живу рядом, пришел туда с родными гулять, и надо же, что в этот час из Питера в Москву приехали Бортко с оператором и художником выбирать точки для съемок.

И мы так прошлись рядышком, потом он ко мне подошел: «Ты меня не знаешь, я тебя знаю. Меня зовут Бортко, ты снимался у Кары, будешь у меня Азазелло? Но без прыжков и ужимок».

У меня было всего две сцены в фильме, но я все время стоял за спиной у Воланда, которого играл Басилашвили. Как он был готов каждый раз! Вот Бортко говорил Басилашвили: «Подождите, надо играть не 12-й кадр, а 42-й». «Одну минуту», — просил Басилашвили, отходил в сторону, собирался, и снова звучал этот великий текст. Ну что вы, потрясающе!

А Кара, между прочим, разрешал иметь текст на площадке, и я стоял с книгой и подсказывал Гафту.

— Мне-то было большим удовольствием сыграть у Кары, в этой манере, ведь мой любимый жанр — трагифарс, я же вахтанговский актер. Коровьев — это моя любимая роль.

А еще я горжусь фильмом Бланка «Карьера Артура Уи», где я был с белым лицом, театральным гримом. Вот мне хочется предложить коллегам: «Сыграйте и Коровьева, и «Карьеру Артура Уи», а потом командира подводной лодки, прообраз Маринеско». Просто на улице однажды летом ко мне подошел человек: «Вы играли командира подводной лодки в отставке?» (тогда фамилию Маринеско нельзя было произносить). Я говорю: «Да». — «Спасибо». И пожал руку. Это дорогого стоит, понимаете?

— Сначала было 6 серий, потом 4, в результате осталось только 2 часа. А снимали в 1994–1995-м. И вот в 2005-м в «Крокус-Сити» премьера. Я зову своего врача, специалиста по моим коленкам. Я там в фильме с полу прямо на стол прыгал сразу. Он выходит, говорит: «Саша, ну я же видел твой рентген. Как тебе это удалось?» «Ну, это же было много лет назад», — отвечаю я ему.

— Да-а! Там мы снимали натуральных женщин, обнаженных, а вот Бортко пользовался уже компьютерами. Ой, компьютеры заполонили теперь все.

«Вы такой кровожадный, Александр Георгиевич!»

— И потом со мной в театре Вахтангова капельдинерши, наверное, месяц не разговаривали: «Вы такой кровожадный, Александр Георгиевич, такой кровожадный».

— Всем хорошим я обязан физтеху прежде всего, МФТИ и, конечно же, команде КВН Физтеха, в которой были молодые мои старшие товарищи, аспиранты, шестикурсники. И там знаменитый квартет МГУ, с которым я потом много концертировал, читал стихи, а они пели Окуджаву, Кима, Клячкина. Если бы не закрыли КВН… Там же случилась целая история — это домасляковский период. Прямые передачи в эфир шли, не забывайте.

Ко мне подошел Альберт Аксельрод, ведущий (а мы тогда одно очко проиграли киевлянам), сказал, что в редакции разногласия, мы на полгода КВН останавливаем, а вы, молодой человек, приходите к нам в эстрадную студию МГУ «Наш дом» осенью. И вот с 1964 года я считаю, что продаюсь за деньги.

Потом в 69-м году закрыли наш студенческий театр, в парткоме МГУ была такая формулировка: «В Чехословакии все со студенческих театров начиналось». Я вынужден был решать, кем быть дальше — физиком или лириком (а я уже старшим инженером работал), но Юрий Петрович Любимов, который нас знал прекрасно, сказал: «Ну пусть приходит ко мне». Я пришел, на худсовете прочитал Салтыкова-Щедрина, Сашу Черного. Вначале попал в группу пантомимы, а потом в основной состав.

С Золотухиным в очередь мы играли «Жизнь Галилея», а потом я помогал ему сниматься в «Бумбараше». Дальше я поступил в Щуку к Захаве. И вдруг дипломный спектакль «Игроки» Гоголя, а я играю Ихарева. Этот спектакль решили перенести на большую сцену театра Вахтангова, и я ушел туда — как на другую планету.

— …Плотников, Осиев. Это была для меня академия, аспирантура. Они не столько преподавали, сколько можно было наблюдать за ними, как они готовятся. Ульянов говорил мне: «Сашка, все оставляй в предбаннике, на сцену никаких отношений своих с парткомом, месткомом не выноси».

— Да, там все отрепетировано. Там видны формулы: что, как, кому. Это ток-шоу. Я вспоминаю нашу сценку, которую мы играли в студенческом театре, «Урок юмора» называлась. Мы там показывали номера, а учитель говорил: «Были же Свифт, Рабле, Гоголь, на Аристофана подавали в суд, Ювенала сослали из Рима в Египет, где он и скончался. Над чем вы смеетесь?» Это было все в 65-м году.

— Абсолютно! Рашеев, режиссер «Бумбараша», сказал Золотухину: «Валера, найди хорошего актера, который этого белогвардейца сыграет». А мы с Валерой сидели в одной гримерке. Он говорит: «У меня есть!» Он мне привез текст, но поехать на съемке при Любимове было практически невозможно, только в выходной день.

Мы утром приехали на поезде, нас с вокзала повезли в лес, где стояла вся декорация, я показывал Рашееву свои наработки, он тихонько со мной разговаривал, и мы все сняли за один день. Потом снова нас повезли на вокзал, сели в московский поезд, и Рашеев нам поставил по бутылке коньяка. Утром мы приехали прямо на репетицию к Юрию Петровичу.

— Нет, дорогой мой. Я помню там слова другие. Ведь это же был единственный плохой поступок Бумбараша, он говорил: «Не в тебя я стреляю, а во вредное нашему делу донесение».

«Боже мой, 200 лет прошло, ничего не изменилось»

— Вот вы попали в самую точку, первое слово «просветитель». Если эта площадка филармоническая, туда специальная публика приходит. Я стараюсь всегда проверять афишу, какими буквами как написано. Два года назад у меня было три сольных вечера в зале Чайковского. Я в договор вписал: «Афишу повесьте на этих колоннах во всю длину». «А у нас все продано», — мне говорят. «Нет, повесьте». И там метровыми буквами было написано: Зощенко, Платонов, Довлатов. Эти люди, грандиозные писатели, настрадавшиеся в свое время, им всем было по 50…

— И вот я, человек старше них, читаю это 18-летним, зрители смеются, кричат «браво», понимаете, — это такое внутреннее огромное удовлетворение. Так же, как после чтения Гоголя приходят ко мне люди за кулисы: «Боже мой, 200 лет прошло, ничего не изменилось».

— Нет, к сожалению. Я знаком с его дочкой, с женой, я был на улице Довлатова в Нью-Йорке. Я знал кафе «Сайгон» в Питере, где он бывал.

— Нет. Я ночью читал стенограмму суда над ним на папиросной бумаге. Это же все знакомо было до боли.

— А особенно с Натальей Дмитриевной. Мы переписывались с Александром Исаевичем, когда я делал инсценировку «Случай на станции Кочетовка», думал что-то сократить. Он как-то не хотел, потом написал: «Хорошо, сокращайте, но не дописывайте». Вчитываешься что в Платонова, что в Довлатова, буквы так стоят — не переставить. Я когда читаю Солженицына или Платонова, говорю публике: смотрите, как написано! О Платонове сказал Бродский, что это вершина, с которой некуда шагать. Так уже не пишут.

— Это озвучивание попало на то, что я уже, так мягко скажу, очень многое понимал в кино и на эстраде, все это было мне знакомо. Так же, как я попал к Герману в «Мой друг Иван Лапшин», когда все понимал в технологии кинопроизводства. У Германа была формула: играть, ничего не играя, как бы под хронику — это тоже театральная игра, все мы старались это сделать.

— Герман был великий разрушитель стереотипов. Видел артиста и думал: а давай я ему другую роль предложу.

— Абсолютно! Вы не представляете, он там был тих как мышка. У него последняя сцена, где его убивали, а Герман для этого вызвал настоящего уголовника, чуть ли не из тюрьмы. Андрей потом приходит и мне на ухо шепчет: «У меня прямо так нервишки-то и заиграли».

— Были бы живы-здоровы, лишь бы не подавились.

— Только в конце он говорит: «Но не забудь про меня».

— Я был знаком со многими из них. А Физтех всегда отличался вольнодумством. У нас там была даже забастовка, в столовую не ходили. Ну и КВН у нас был вольнодумный, очень острый. Мы начинали в 60-е годы, а это хрущевская оттепель, вы что!

— Да, «танки идут по Праге, танки идут по правде». Я помню, в больницу меня положили, и я с собой «Спидолу» взял, чтобы слушать эти сообщения из Чехословакии.

Я вспоминаю, как мы с Семеном Фарадой на Рождество в чешском посольстве накануне 68-го года давали концерт. Они нам дарили подарки и говорили: «Сашка, у нас там такое происходит!» А в 89-м году я оказался на Вацлавской площади с семьей, видел там первый выход Гавела на балкон. Это очень памятно.

— Сейчас не могу, опорно-двигательный аппарат барахлит. Когда был марш Немцова — обязательно. И белые ленты…

— Просто не нарадуюсь я на своих детей. Паштет, видимо, остепенился, как это и должно быть к 40 годам.

— Да! Он работает в рекламной фирме как музыкальный редактор.

— Потом белые воротнички, конечно. Старшая, Мария, окончила филфак, латынь у нее основной. Она сама выучила немецкий и преподает его в «Гете-центре» в Праге. А младшая всегда со мной, включает на моих концертах все рок-н-роллы, того самого «козла на саксе», ведет всю мою программу целиком. Защитила кандидатскую, у нее вышла книга «История эмигрантской политики США». Она же институт США и Канады окончила. Потрясающе, это самые большие неожиданности мои. Я счастлив.

— Тут как у Жванецкого: надо вовремя перейти на тренерскую работу.

Источник

Смотрите также

Названы самые ожидаемые арт-премьеры осеннего сезона

Немного альтруизма в сентябре не повредит. Напитаться им можно в галерее «Веллум», где откроется выставка …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.